Предисловие.
 ПАМЯТИ МИХАИЛА СЕВЕРЬЯНОВИЧА
 М.С.БОДРОВ.
 МИХАИЛ БОДРОВ: НАМ НЕКОГДА О ГЛАВНОМ...
 НА ПЕРЕПУТЬЕ ИСТОРИИ: КРАХ...
 IN MEMORIA. МИХАИЛ БОДРОВ

Предлагаем Вам две подборки материалов о Михаиле Северьяновиче Бодрове (см. Энциклопедию – «Бодровские чтения»).  Материалы собраны представителем резекненского общества «Наследие» – Алексеем Смирновым.  Его адрес:

"Поэта сердце биться перестало, но рифмы продолжают жить".
                                                                                      Д.Межиров.

    Умер наш земляк - поэт, учёный, литератор, доктор филологии Михаил Северьянович Бодров (1937-1997). Умер "Дон-Кихот из Бодровки", как называли его в одной из газетных статей - бескорыстный идеалист, мечтавший об открытии у себя на родине, в Бодровке, что под Малтой, воскр 'e5сной духовной школы, о преодолении равнодушия, бездуховности. Он выпустил книгу стихов - "Дневниковые рифмы", готовил к изданию второй сборник. Ещё месяц назад он принёс нам в редакцию свои новые стихи, он вдохновенно рассказывал о своих планых... Да, Михаил Северьянович напоминал Дон-А aихота - он сражался с ветрянными мельницами, он стучался в закрытые двери, его нередко пинали, предавали, отмахивались от его идей, открыто смеялись ему в лицо... А он - всех прощал и видел в людях только хорошее.
    Более десяти лет Михаил Северьянович работал доцентом кафедры литературы Даугавпилсского педагогического института (сейчас университет) Он был учителем целого поколения филологов, в застойные годы открывал им имена Цветаевой, Пастернака, Мандельштам! а, Булгакова... Последние пять лет - он вскапывал гряды на своём огороде в Бодровке, дарил книги, писал стихи. Он был тяжко болен, он знал об этом, но продолжал работать. Мы не услышим больше его раскатистого баса, не увидим сутулой высокой высокой фигуры, медленно бредущей по прос° 8лочным дорогам Бодр0овки. Но остались его стихи, его мечты и планы, его ученики, осталась память.

    Я хочу быть понят моей страной,
    а не буду понят, - что ж
    по родной стране пройду стороной,
    как проходит косой дождь.
                    В.Маяковский. Домой.

(О времени и о себе)
 Отсветила поэзии местный лучик,
 я хочу быть понятым, пущенным в дело,
 чтоб светила душа, повторюсь, - не коптела.
 Ну, скажите, чего ещё проще и лучше?!

  Нет. И косым дождём не пролиться...
  Материнского поля слезами наполненный,
  не влекла хоть и ранее высь заграницы,
  дали невидали, моря волны...

 Не теперь заявляю: - Поэзии сад
 я хочу взрастить в деревне своей. Успеть,
 хоть и слышу: - Эпоха повальных растрат,
 не помогут стиху и ни ласка, ни плеть...

  Но поскольку - не первый поэт деревни,
  я не буду поскрёбышем, верить мне хочется,
  где поэзией грушевый сад мой. И где мне
  Бог отвёл - для побудок! - роль кочета.

    Тяжёлая болезнь оборвала на 61-м году жизнь педагога, учёного и литератора доктора филологии Михаила Северьяновича Бодрова. Родился М.С.Бодров 3 февраля 1937 года в крестьянской старообрядческой семье, в деревне Бодровка Резекненского района.
    Закончив Малтскую семилетнюю школу, уехал в Слоку, где работал токарем на целлюлозно-бумажном комбинате и одновременно учился в вечерней средней школе. С 1957 по 1962 годы он студент филологического факультета Даугавпилсского педагогического института. После завершения учёбы в течении шести лет работал учителем - в Тискадской школе-интернате, в Илукстской 2-й средней школе. С 1968 по 1982 годы М.С.Бодров вёл преподавательскую работу в Бийском педагогическом нституте на кафедре русской и зарубежной литературы. Три года учился  аспирантуре при Московском областном педа 'e3огическом институ и в арте 1976 года защитил кандидатскую диссертацию по поэтическому творчеству В.Маяковского. C 1982 по 1994 годы М.С.Бодров работал доцентом Даугавпилсского педагогического института (позже ниверситета). Известен в научных кругах как признанный знаток творчества Маяковского, автор книг о нём.
    Из-за болезни М.С.Бодрову пришлось прекратить преподавание в университете. Последние годы жизни он отдал литературной деятельности,  выпустил сборник стихов "На перепутье", готовил к изданию второй, бликовал свои произведения в периодике, в ежегодном сборнике "Дни поэзии". Он был поистине одержим идеей духовно-нравственного возрождения родного Латгальского края, мечтал об открытии у себя на родине воскресной просветительско-этической школы. Смерть помешала осуществлению этого благородного замысла.
    В одной из газетных публикаций Михаила Северьяновича назвали "Дон-Кихотом из Бодровки". И действительно, на протяжении всей своей безвременно оборвавшейся жизни он был прекраснодушным бескорыстным идеалистом, неустанным яростным борцом за духовность певцом светлых, христианских начал в человеке.
    Таким Михаил Северьянович Бодров и останется в нашей памяти.

   Памяти учителя и друга семьи
   Михаила Северьяновича Бодрова посвящается.

 Я помню земного его -
 С добрым, лучистым взглядом,
 Я знаю, что ничего
 Ему, кроме Света, не надо.
      Звучала, как скрипка, Душа
      Раскрытая на распашку.
      Он, злобу вокруг круша,
      Росою звенел на ромашках.
 Он болью своих стихов
 Будил задремавшую совесть.
 В Бодровке своей Бодров -
 Разбуженных пашен повесть.
      Я знаю, что вновь
      Он памятью возродится.
      Он был - как сама Любовь,
      А сердце тоскою томится.
 Томится, что наш Дон-Кихот.
 Ушёл не допев, не досеяв,
 Не дописав стихов
 И пашни свои не взлелеяв...
      Звучала, как скрипка, Душа
      В житейском оркестре буден.
      И шла по земле неспеша,
      Любовь свою людям!..

    Так М.С.Бодров назвал стихотворение, посвящённое памяти друга.
    Уже год нет среди нас Михаила Северьяновича. Не литературоведа, доктора филологии, преподавателя университета вспоминаем мы, не стихотворца, но удивительного человека. Через жизнь, болезнь и смерть пронёс он веру в добро.

 ФАИНА ОСИНА: - Чем поминает Бодрова родная Бодровка?
 И.В.ТРОФИМОВ:
- Для родной Бодровки Михаил Северьянович был человеком беспокойным и,
вообще-то, отрезанным ломтем. А что отрезано, то едва ли приживается.
Тут трагедия уже без какой-либо иронии. Нужен ли Бодров Бодровке? Скорее - не нужен. Слишком далеко они отошли друг от друга.
 Ф.О. - К поэзии Бодрова люди относились по-разному, чаще - скептически. Что вы считаете ценным в его творческих исканиях?
 И.Т. - В стихах М.С. много мусора. Но в этом мусоре попадались временами замечательные слова. Кто кроме него в есенинских стихах услышал: "Хлен ты мой опавший, хлен обляденелый..." Это так по-русски.
 Ф.О. - Какое развитие получают народнические идеи Бодрова?
 И.Т. - По-моему, народничесво М.С. было его самой "высокой" ошибкой. Той ошибкой, в которой видится поэт. Но которая, тем не менее ошибка. Право слово, оставили бы "народ" в покое. Без доброхотов-интеллигентов он со своим недомоганием скорее справится.
 Ф.О. - Бодрова - литературовед, и поэтому более других несвободен от влияний. Чем он Вам интересен как поэт?
 И.Т. - А.С.Пушкин в своих путевых заметках "Путешествие в Арзрум" вспоминает о паше и дервише: "Увидев меня во фраке, он спросил, кто я таков. Пущин дал мне титул поэта. Паша сложил руки на грудь и поклонился мне, сказав через проводника: "Благословен час, когда встре_ f7аем поэта. Поэт брат дервишу. Он не имеет ни отчества, ни благ земных; а между тем как мы бедные заботимся о славе, о власти, о сокровищах, он стоит наравне с властелинами земли и ему поклоняются."

    Но замечательно, чем заканчивается эпизод: "Выходя (...), увидел я молодого человека, полунагого, я в бараньей шапке, с дубиной в руке и мехом за плечами. Он кричал во всё горло. Мне сказали, что он был брат мой, дервиш, пришедший приветствовать победителей. Его насилу отогнали."
    Так вот, всё, что я знаю о М.С., укладывается в этот пушкинский пассаж. Как и всё, что я знаю о поэзии.
    И всё-таки книгу стихов М.С., названную им "На перепутье", я просмотрел трепетно и ещё с каким-то неясным для меня чувством присутствия такого, что никогда не пойму до конца.

 А.С.СОЛОВЬЁВ:

    "Цените то, что временем сокрыто..." - завещал в одном из своих стихотворений Михаил Бодров. После его смерти достоянием времени стало и всё, написанное им. Речь сейчас не о его многочисленных литературоведческих работах. Передо мной его стихотворная книжка "На перепутье", представляющая для меня особый интерес. Это не обычный лирический сборник, а поэтический дневник. Но, кроме того, берусь утверждать, в некотором роде исторический документ, "житие современного интеллигента-народника", по характеристике самого автора.
    На протяжении книжки развёртывается драма, а на конечном этапе и трагедия, слишком всерьёз поверившего в лозунги перестройки, "атмоды" и пожелавшего - увы, тщетно! - претворить их в жизнь. Начав с возрождения деревни, конкретно - родного уголка, бросив "институт, науку и город ради родн_ eeго пепелища", ибо "любовь к земле, он мыслил, приобщает к небу", ибо "благословил Господь союз Души и Сада". Орудие духовного и материального обновления деревни этот донкихотствующий, прекраснодушный интеллигент видел в книге, в Слове, в том числе зарифмованном ("дорогу к ладу пролагает рифма"), особые надежды возлагая на обращение народа и человека к "Книге - Библии".
Тяжелобольной, он отдал последние силы созданию сельской духовно-культурной школы. "Божий храм и храм культуры нужен нам в одном лице".
Но, как и следовало ожидать, не преуспел в этом.
    Жизнь реальная и жестокая развеяла иллюзии ("перо и плуг объявляет свой Конвент - и Неба и Земли в нас будет вдосталь").
Грезилась "дорога к Новой Жизни", "только все пути - выверты", "всё рыночным стало и уличным" и "как было, язык монеты и пули чтим".
Вместо осуществления мечты Мицкевича, Пушкина, Райниса и позабывших распри народах - националистические, человеконенависнические идеи, успешно претворяемые в практику. Вместо духовного единения людей - примитивный низменный индивидуализм, торжество "мота и жмота", где все "две_ f0и на запор", где "набивают все свои зобы". Замысленная "дорога к Свету", "Дорога к Богу" привели в буквальном смысле на "пепелище" (сгорел дом, в котором Михаил Бодров хранил книги, собранные для духовно-культурной школы), "поэт и землепашец" остался в одиночестве "на голом материнском поле". Можно отстроить вместо сгоревшего новый дом или хотя бы сарай. Нельзя воскресить рухнувшие чаяния:

   /.../ Неволя сменилась неволей...
  ...Проснулись - увидели лес,
  Где столько наломано дров...
  И тотчас упали с небес.
  И сразу душа на засов.

    Нет сомнений, что разачаровывающая практика латвийской действительности ещё больше надломила здоровье даугавпилсского Дон-Кихота, ускорила его смерть. Вопросом обращённым к нам, живущим,
звучат слова:

  О Господи! Когда ж вождём
  Объявятся душа и ум?
    Но поэт не терял всё же окончательно надежды на лучшее, возлагая осуществление своих замыслов если не на детей, так на внуков:

  Улыбнись Свету Божьему. И возрадуйся,
  Что ты есть. Верь, что Край Родной
  Упасёт людей от цепного Разлада пса,
  Всё облаивающего...

 Это из последнего стихотворения книжки.

 - С Михаилом Северьяновичем жизнь столкнула нас во время подготовки к празднованию 100-летия со Дня рождения Бориса Пастернака.
Клуб "Лира" при ЛРЗ пригласил его выступить. Он высоко ценил возможность выйти к людям, сказать живое слово о поэте, о поэзии.
Тогда он читал с особенным подъёмом "Зимнюю ночь":

  Мело, мело по всей земле
  Во все пределы.
  Свеча горела на столе,
  Свеча горела...

    Мы заспорили после вечера о том, как надо читать это стихотворение, то есть о его смысле. По-моему, это одно из прекраснейших эротических стихотворений без сексопатологии и похабства. Тогда я был потрясён удивительной способностью М.С. прислушиваться к чужому мнению и ценить его.
    Второй контакт был продолжительным. Во время смотра народныхтеатров мы побывали на всех спектаклях, потом сделали статью по
инициативе М.С. Вернее, мы записали на плёнку наш разговор - получилась статья.
    М.С. не просто любил поэзию, театр и вообще искусство он был влюблённым человеком! Не просто слушал и читал стихи, но читал артистически. В программах поэтических вечеров его исполнение было лучшим. Свободное парение... Он не сдерживал эмоций, но не впадал в иза bишнюю театральность.
    Он посещал все спектакли театральной студии, которую я вёл в русской гимназии. А потом разговаривал с детьми. Я думаю, он и приходил ради этих общений.
    Самая большая его любовь - Маяковский. М.С. прекрасно знал его, понимал по-своему, был над политическими амбициями. Подарил мне "Воскресение Маяковского" Корабчиевского.
    Бодров - личность яркая, оригинальная. И прекрасный человек.

    Михаил Северьянович Бодров родился в деревне Бодровка, в сорока пяти километрах от Резекне, в пятнадцати от Прейли и Малты. Старообрядческие поселения, как правило, основывались подальше от более или менее крупных населённых пунктов). Отец, красный конник в годы гражданской войны, в начале 1920-х годов вернулся в Латвию, сумел стать зажиточным хозяином и был расстрелян немцами вскоре после начала войны. Старообрядческая непреклонность, унаследованная от предков,сохранилась в Бодрове до конца дней.
    В канун коллективизации начался великий исход из Латгалии - в Ригу и её окресности, он продолжался и позже. После окончания Малтской семилетней школы Бодров уезжает на Слокский целлюлозно-бумажный комбинат, где и работает токарем. Там же, в Слоке, заканчивает десятилетку в вечерна 5й школе.
    Я познакомился с ним весной 1955 года. Он казался взрослым сложившимся человеком, да и действительно за его плечами был суровый жизненный опыт - войны, семейных несчастий, тяжёлого труда, ранней самостоятельной жизни. Он прожил ещё сорок лет, но в основных чертах оставался таким каким был в юности. Его любимым поэтом был Маяковский.
    Маяковскому он остался верен до конца жизни. В 1950 - 1960-ые годы на вечерах со сцены читали стихи. Михаил Бодров неизменно читал Маяковского, слово Маяковского с его мощью и дерзостью было его родным словом. Основной корпус научных работ Бодрова посвящён Маяковскому. В 1976 году в Москве он защитил кандидатскую диссертацию, высоко оценённую специалистами. В более позднее время, помимо Маяковского, его кумирами были Аввакум, сервантесовский Дон-Кихот. Это в разных обликах воплощалось его старообрядческое неистовство, его пророческая непреклонность.
    Тогда же, в Слоке, началась и его литературная работа. В 1955 году ученики 2-ой школы создали литературное общество, в котором принимали участие и молодые рабочие комбината. По воскресениям проходили многочасовые заседания, на которых обсуждались самые животрепещущие проблемы тогдашней жизни и тогдашней литературы.
Издавали мы и рукописный журнал. Михаил Бодров сразу же стал активным участником наших юношеских затей. По своему темпераменту он был журналистом, критиком: подобно Белинскому, другому его тогдашнему авторитету, он соотносил искусство с жизнью и требовал от искусства не только неистовых реакций на жизнь, но и неистового вмешательства в жизнь, её преобразование. В этом своём подвижничестве он нередко выходил за пределы меры. В 1958 году, например, он нередко выходил за пределы меры. В 1958 году, например, он вызывал меня на комсомольское собрание (он была  комсоргом то ли группы, то ли курса) по поводу моего недостаточного участия в общественной работе.
    С 1957 по 1962 год Михаил Бодров учился на филологическом факультете Даугавпилского педагогического института. Именно в эти "оттепельные" годы он окончательно сформировался как личность, окончательно сформировались его жизненные и творческие ориентиры. Он напряжённо изучал фиа bологию, был активным участником многочисленных в то время споров и дискуссий, участвовал в самодеятельности, стал заядлым театралом. Институт определил и его дальнейшую судьбу - судьбу учителя и литературоведа. После окончания института он несколько лет учительствовал, наиболее длительно - в Илукстe.
    В 1962 году М.Бодров женился на Сниедзе Спринцис, студентке биофака, родившейся в Красноярском крае в январе 1942 года, куда мать была отправлена на поселение (отца, прошедшего ГУЛАГ Сниедзе впервые увидела в 1953 году). Событием в его тогдашней жизни, как и в жизни всего поколения, стали книги А.И.Солженицына, сначала "Один день Ивана Денисовича", а спустя десять лет "Архипелаг  ГУЛАГ".
    В 1968 году Бодровы уехали на Алтай, в Бийск. До 1982 года Михаил Северьянович работал в тамошнем педагогическом институте, преподавал современную литературу. На эти же годы падает и его 3-летняя учёба в Московской аспирантуре и защита диссертации.
    В 1982 году, закончив годы странствий, семья вернулась в Латвию, М.Бодров начал работать в родном педагогическом институте доцентом кафедры русской и зарубежной литературы. Казалось, жизнь вошла в спокойную академическую колею, которая, впрочем, не была спока eйной благодаря начавшейся перестройке.
    В 1988 году произошла трагедия: у Бодрова обнаружили рак.
Девять лет, прожитых после операции - это самый трагический и самый яркий период его жизни. Может быть, именно в это время во всей полноте и яркости раскрылась его личность. И дело не только в том, что он мужественно и достойно боролся с болезнью, хотя и это немал_ ee важно. В последние годы возросла его общественная и творческая активность. М.Бодров - непременный участник бурных событий времён Атмоды. Хотя стихи писал он с юности, но именно в это время они становятся его важнейшей духовной потребностью. В 1994 году выходит в свет его книга стихов "На перепутье. Дневниковые рифмы". Он открывает для себя творчество Леонида Добычина, выдающегося прозаика, детство проведшего в Двинске и посвятившего Двинску роман "Город Эн", чьё творчество пятьдесят лет находилось под запретом; самозабвенно погружается в изучение Добычина, вовлекает студентов, в том числе и дочь Тайгу, становится одним из организаторов Добычинских чтений.
    Но, может быть, самое главное, самое значительное - это возвращение в Бодровку, как он говорил, на "материнское поле".
Невероятную для больного человека энергию он напраляет на переустройство духовной жизни края. Он предпринимает попытку за попыткой открыть в Бодровке нечто вроде духовного центра-школы; на скудные деньги покупает книги и разносит их по хуторам; перевозит в Бодровку значитель 'edую часть своей библиотеки. Он приглашает в Бодровку священников и учёных из Латвии и России. Ему хочется зажечь в родных местах огонь духовной жизни.
    Он возвращает себе часть материнской земли - и начинает её обрабатывать, большей частью, собственными руками; собственными руками убирает с поля громадные валуны. В преобразовании Бодровки он видит свою жизненную миссию, свой человеческий и гражданский долг, свой вклад в преобразование жизни. Это был поистине титанический труд, увы, не всеми понимаемый и часто безрезультатный. Именно тогда в его облике обнаружились черты Дон Кихота, одна из статей о нём в рижской газете так и называлась "Дон Кихот из Бодровки". Видимо, дерзновенный его подвиг и продлил ему жизнь почти на десять лет.
    Его последними словами, перед тем, как наступило беспамятство, были слова о том, что надо ехать в Бодровку, там ещё много работы.
    Похоронили его в родной деревне, в берёзовой кладбищенской рощице, возле "материнского поля". Он окончательно воссоединился с родной землёй, которую безумно любил.