Дополнительные материалы на отдельных страницах:
2. Немного о древлеправославной иконе
«Лигинишки»
Лихачев
Памяти
профессора Иосифа Васильевича
ИВАН
НИКИФОРОВИЧ ЗАВОЛОКО И ...
Культурно – историческое наследие любого народа
создавалось многими поколениями. Задачей каждого поколения было не только
сохранить, но и преумножить доставшееся. В противном случае неизбежен регресс
до полного исчезновения исторической памяти. Время покажет, насколько важным
для укрепления самосознания современного латвийского старообрядчества окажется
нижеописанное событие.
Всем, кто интересуется историей старообрядчества
в Латвии, знакомо слово «Лигинишки». Согласно знаменитого «Дегуцского хронографа»,
в этом местечке в 1660 году находился действующий старообрядческий
храм. Поскольку более ранних упоминаний о других храмах не обнаружено,
то Лигинишский храм считается первым старообрядческим храмом на территории
Прибалтики. .
Место это для нас достопримечательное, Вот в «Беловодье» и родилась
идея увековечить место, где , по многим предположениям, стоял когда - то
скромный деревянный храм.
. Однако оказалось, что больно уж хлопотное дело – установка на городской территории нового памятника. На одни согласования сквозь все бюрократические препоны и комиссии ушло более года. В награду за настойчивость мы получили для установки памятного Креста аж целую сотку лигинишской земли. Сейчас это перекресток улиц Базницу и Лигинишкю в Гриве – левобережной части Даугавпилса.
Добрые люди помогли оплатить затраты на составление
проекта памятника.
Когда проектная документация, наконец, была получена, то пришло время
серьезных размышлений : сметная стоимость работ составила около десяти
тысяч долларов… Обратились ко всему латвийскому старообрядческому миру.
И вот, 21 июля сего( 2003) года состоялось торжественное освящение Памятного Креста в Лигинишках. Величественный 2,5 – метровой высоты Крест черного полированного гранита стал символом единения на добрые дела, символом Памяти.
Церемония освящения Креста началась с праздничного богослужения в Даугавпилсском Гривском старообрядческом храме (наставник Никанор Прокопьевич Зубков). В празднике освящения Креста приняли участие представители 41 старообрядческих общин Латвии и гости из Литвы! Стены Гривского храма содрогались от мощного звучания сводных хоров.
После богослужения все присутствующие отправились
крестным ходом к месту установки Креста. Несмотря на рабочий день и изнуряющую
30-градусную жару, к процессии присоединяпись и местные жители и не только
старообрядцы.
"…Мужчины в праздничных расшитых косоворотках, женщины в кружевных
и шелковых шалях, старинные хоровые песнопения в честь всех святых"… -
Наверное так выглядел крестный ход три с лишним века назад, когда предки
этих людей, спасаясь от гонений на веру, приплыли сюда по реке. Тогда деревня
Лигинишки была медвежьим углом Речи Посполитой.
Как и положено, первым делом поставили моленный дом. Наставниками в нем поочередно служили отец, сын и внук. 177 лет простоял храм. Закрыли его при Николае I. А нынче вспомнили и на собранные деньги поставили на памятном месте гранитный крест… Как сказал один из выступающих (после освящения- В.П.) «пока жива в нас память, никто и ничто не переломит упрямых русских староверов» – (газета «Час», Светлана Гартованова).
Ставили и освящали Крест всем миром, но огромный труд и личный вклад внес в это благое дело Авраамий Силыч Михайлов, один из руководителей общества «Беловодие”, от имени которого и состоялось это торжество.
Список общин, внесших посильный вклад на установку Креста:
• 1. Даугавпилсская Старофорштадская
• 2. Даугавпилсская Гривская
• 3. Даугавпилсская Малютинско – Юдовская
• 4. Даугавпилсская Новостроенская
• 5. Даугавпилсская Нидеркунская
• 6. Даугавпилсская Гайковская
• 7. Володинская
• 8. Елгавская
• 9. Екабпилсская
• 10. Рижская Гребенщиковская
• 11. Рижская Богоявленская
• 12. Резекненская
• 13. Ливанская
• 14. Слостовская
• 15. Войтишская
• 16. Илукстская
От всей души искренне благодарю за значительный
вклад
• Даугавпилсский автобусный парк
• Газету «Латгалес Лайкс»
Председатель общ-ва «Беловодие» Валерий Плотников.
P.S. С тех пор минуло три полных года. И в третье воскресенье июля ежегодно сюда собираются староверы и служат молебен, возлагают цветы…Не зарастает тропа к Лигинишскому Кресту.
Bозложение цветов к памятному Кресту
Крестный ход
Памятный текст
Вот так все начиналось…
Участники годовщины воздвижения Креста 2004г.
Наставники и клир чествования 2004г.
Наше время отличается обострившимся интересом
к истории и культурному наследию. Это меня очень радует, но и заставляет
подчеркнуть, что технический прогресс, самые высочайшие достижении естественных
наук, экономики и так далее в конечном счете служат развитию человеческой
культуры, если принять понятие «культура» в его широком, гуманистическом
смысле. (…)
Природа создала человека с его колоссальными, до сих пор в большей своей части нереализованными творческими возможностями. Постепенно раскрывая эти возможности, человечество рождает произведения высочайшей культуры. Их мы называем памятниками. Памятники Культуры могут быть самыми разнообразными - это и народная песня, и костюм, и творение зодчего, поэта, художника, плотника, камнереза, кузнеца... Перечислять можно бесконечно. Показатель культуры - отношение к памятникам.
Два чувства дивно близки нам,
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам,
Животворящая святыня!
Земля была б без них мертва...
Мудрость Пушкина, мудрость его поэзии явственны в этих строках. «Животворящая» любовь к отеческим гробам» - одна из основ культуры. Именно память помогает человечеству преодолевать время, она накапливает то, что называется культурой. Беспамятство - разрушительно, память - созидательна.
Агрессивно беспамятны были те, кто в тридцатых годах взорвали гробницу Петра Багратиона на Бородинском поле и построенный на народные деньги в честь победы над Наполеоном храм Христа Спасителя в Москве.
Отрицание прошлого, забвение основных нравственных принципов, нравственных Заповедей оказалось чрезвычайно oпасным. Ведь молодые люди, которые заявляли, что все церкви похожи друг на друга и потому их надо уничтожить, оставив на память одну, - не виноваты. Им не рассказали, их не вос¬питали, им не привили любовь к прошлому, основанную на знании.(…)
…Гармоническое развитие личности является залогом сознательного и творческого отношения к культурному наследию. Нашим будущим владеет молодежь. Нaдо возродить у молодежи веру в культуру. Надо возродить у молодежи гордость своей начитанностью, знанием памятников классической литературы, своей эстетической требовательностью. (…)
Очень важно научиться сохранять старые фотографии.
Подлинные фотографии очень важны, именно подлинные, а не переснимки.
Необходимо отыскать методы сохранения подлинных фотографий (…)
Но главная наша задача - спасать духовно бессмертное от материальной
смерти. Собирать, осваивать, сохранять.
Собирать, то есть оказывать помощь коллекционерам и в собирании, и в устройстве их коллекций в музеях, библиотеках, устанавливать самый факт наличия тех или иных культурных ценностей.
Осваивать, то есть способствовать тому, чтобы люди знакомились с культурными ценностями, получали от них уроки красоты, мудрости, уважения к предкам, знания истории (истории культуры прежде всего) - учились.
Сохранять, то есть реставрировать, проводить консервацию, восстанавливать, помещать в музеи (…)
Мы должны открывать новые памятники культуры. Но нужно помнить, что культура - это не только то, что создано руками человека. Ведь природные памятники, сохраненная экология - это тоже памятники, характеризующие нашу культуру. Понятия культуры и понятия сохранения культуры должны все время расширяться. Мы должны все время помнить о том, что задача сохранения культуры не сводится лишь к тому, чтобы запереть какой-нибудь памятник в музей, что сохранение морей, рек, лесов, лугов со всеми их обитателями - все это расширенная задача сохранения культуры.
Интеллигентность - вот наше кредо. Я встречал настоящиx интеллигентов среди самых простых людей, а неинтеллигентов - среди академиков. Интеллигентность есть свойство ума понимать другого. И деятельность наша должна быть очень разнообразной, чтобы помогать развивать интеллигeнтность у людей разных профессий, разных интересов.(…)
Конечно, надо всемерно развивать краеведение. Знание родного края, любовь к дому, те сведения, без которых нельзя браться за реставрацию и сохранение памятных мест, дает именно краеведение. Увы, многое исчезло безвозвратно. Сейчас интерес к краеведению пробудился. Это процесс очень многообещающий, очень важный. Краеведение следует преподавать в школах, оно должно распространяться и пропагандироваться. Знания в области экологии культуры молодые люди могут получить, занимаясь краеведением.(…)
Надо воспитывать интеллигентных людей, с широким
кругозором, умением понимать, ценить и сохранять произведения искусства.
Само по себе искусство не знает старения. Истинно прекрасное остается
прекрасным всегда. В этом отношении искусство ни с чем не
сравнимо. Но та материальная форма, в которую облечено произведение
искусства, не только «смертна», но и особенно хрупка.(…)
Произведение искусства создает вокруг себя особую
ауру. Искусство почитаемо, а вместе с почитанием его оно входит в историю
той
страны, где оно жило. Произведение искусства никогда не замкнуто
в самом себе, создавая вокруг себя о6щение, критику, обращаясь к
зрителю, воспитывая зрителя - и эстетически, и этически. Вот почему
музеи - это всегда лектории, учебные центры эстетического и
нравственного воспитания.
Ведь именно по произведениям искусства мы судим о
духе народа, о странах, городах и их жителях. Восприятие «другого», познание
«другой» нации - есть сознание существовании самого себя за пределами
себя, сознание своего народа в окружении других. И это
сознание крайне важно в своих нравственных выводах. Если мы глубоко
понимаем другого, другой народ, - мы уже не можем быть к
нему враждебны.
С такой же уверенностью можно сказать,
что искусство внушает уважение к народам - его создателям. Oно обращено
против
национализма, ибо глубоко воспринимает национальные ценности, созданные
другими.
Я бегло перечислил несколько аспектов активной нравственной
роли искусства. В связи с этим надо сказатъ, что охрана искусства,
сохранение памятников культуры составляет великую задачу каждого народа
и, не побоюсь сказать, особенно нашего
многонационального народа. Ибо многонациональность нашей страны требует
особенного внимания ко всему, что способствует
взаимопониманию между народами. Без этого невозможна и национальная
индивидуальность.
Культуры разных народов развиваются в о6щении друг
с другом. Если этого общения нет, культура умирает, пропадают даже ее
специфические национальные черты. Сами национальные чepты вырабатываются
и обогащаются в общении с другими культурами,
представляя собой, на высшей ступени, переработку предшествующего опыта.
Но если этот опыт замкнут caм на себя, не связан с
культурой других стран, культурой мировой, европейской, то он весьма
незначителен.
Культура это прежде всего личность, индивидуальность, и она естественно,
не может развиваться, эволюционировать в отрыве от
других индивидуальностей, других культур. Наш исторический опыт позволяет
утверждать, что русская культура была открыта для
других народов и активно впитывала их опыт. Именно благодаря этому
русская культура стала великой культурой. Лучшим
представителям русской интеллигенции никогда не было свойственно высокомерное
отношение к другим народам. Агрессивная
нетерпимость к другим народам свойственна полуинтеллигенции. Во всяком
национализме есть отсутствие национального
достоинства, отсутствие самоуважения, ведь великий народ должен, уважая
себя, уважать и другие народы. Это качество, кстати, было
присуще русскому крестьянству с его очень высокой, самобытной культурой,
своеобразным жизненным укладом.
18 февраля 2007 года безвременно скончался
Иосиф Васильевич Трофимов, хабилитированный доктор филологии, профессор
Даугавпилсского университета, председатель Русского общества Даугавпилса..
Сотни юношей и девушек прошли у него курс любви к родному языку и русской словесности. В последние годы он направлял их интересы и к познанию красоты церковнославянского языка, к наследию русских старообрядцев Латгалии, например, мотивов деревянного декора старых домов или творчеству местных поэтов. Сам Иосиф Васильевич был неизменным участником научных конференций, проводимых в Латвии по старообрядческой тематике. Его выступления неизменно вызывали сердечный отклик у присутствующих староверов, наводили на глубокие размышления о судьбах нашей культуры.
Отпевание И.В. Трофимова состоялось 21 февраля
в Даугавпилсском Новостроенском поморском храме.
Смерть проф. И. Трофимова – большая потеря для
всех, кому дорого сохранение и изучение старообрядческой культуры
в Латвии. В память о нем мы помещаем (с незначительными сокращениями)
один из его докладов на международной старообрядческой конференции (2004
г).
РОДНАЯ ДЕРЕВНЯ БРАТЬЕВ СОЛОВЬЕВЫХ
Алексей Сергеевич Соловьев – русский поэт Латгалии.
Его первая книга так и называется – «Земля моя, Латгалия». А всего у него
четыре книги. Последняя – «Высокое небо» – вышла недавно.
Но стихи писал и его отец, и братья: Иван, Яков,
Сергей. В последнее время Алексей Сергеевич занят «Семейной книгой», своего
рода описанием домашнего архива. Мне было позволено заглянуть в эту «Семейную
книгу». Данная статья – результат бесед с поэтом и знакомства с материалами
архива, стихами и воспоминаниями, напечатанными и ненапечатанными.
Родовое гнездо Соловьевых – застенок Гордеевка. «Застенок»
– слово польского происхождения, означает небольшое отдельное хозяйство,
усадьбу. По-русски скорее всего хутор. Так что в последствии так и будем
называть – хутор Гордеевка.
Хутор Гордеевка вплотную примыкал к староверческой
деревне Сотниково, в которой была построена моленная («теперь на ее месте
лишь площадка, окаймленная кустами»), что давало право деревне, как считает
Алексей Сергеевич, называться «сельцом». Хотя, как кажется, в России моленные
в расчет не брались. Чтобы получить статус «села»(сельца), нужна была православная
церковь. Относительно названия деревни есть следующая версия: «Неподалеку
от кладбищенского края стоит вырубленный из гранита памятник с копьеобразной
макушкой. Помню, мальчишкой, очистив его поверхность от зеленовато-серых
лишайников, прочел: «Сотник…». Далее неразборчиво. Каким образом казачий
офицер забрался в эту глушь и оказался здесь погребенным? Но должно
быть, именно в его честь деревня издавна и называлась Сотниково».
О казачьих корнях латгальских староверов косвенно говорит и В. С. Барановский, который в повести «Удар колокола» на вопрос одного из персонажей: «А правда, что местные староверы от донских казаков пошли?», посредством другого персонажа, отца Венедикта, отвечает: «Отчасти, может и правда. Когда-то царь Михаил Федорович поселил в Псковском краю, обезлюдевшем после польской интервенции, донских казаков. Конечно, женились, оседали… Потом, когда в русском христианстве начался разлад, дети и внуки казаков могли попасть и в здешнюю округу. Ведь псковичи во множестве бежали в курляндско-литовские пределы».
Алексей Соловьев вспоминает о Сотниково: «В самый оживленный период существования деревни там было, наверное, около двадцати дворов, позднее – десятка полтора. Окончательно Сотниково исчезло с лица земли уже в перестроечные годы».
Местоположение хутора Гордеевка и деревни Сотниково следующее: 12 километров от города Дагды, 25 километров от ближайшей железнодорожной станции Скайста… «Самый глухой юго-восточный угол Латгалии» – так характеризует Алексей Сергеевич пространство своего детства.
Но этому «глухому углу» должно было сыграть известную
роль в истории староверия не только Латгалии, но и всей Прибалтики. Дом,
в котором выросли как сам Алексей Соловьев, так и его братья и сестры,
принадлежал Сысою Назарьевичу, их дальнему родственнику. А о Сысое Назарьевиче,
духовном наставнике Масловской общины, известно, что на Первом Соборе старообрядцев
Прибалтики, состоявшемся 2 – 7 октября 1832 года, он был избран руководителем
Духовного Совета.
По семейным преданиям Соловьевых, Сысой Назарьевич
был «беглый поп из Москвы?…? фанатично верующий, аскет, постоянно носивший
вериги для угнетения плоти». Алексей Сергеевич замечает: «Эти металлические
предметы я видел в детстве своими глазами, потом они куда-то запропастились».
Об отчем доме – в стихах Ивана Сергеевича Соловьева:
Старая хата, холодная хата.
Разные люди в ней жили когда-то.
Все же была у них теплая печка,
Перед иконой таяла свечка,
Перед иконой мерцала лампадка…
Веру блюли, хоть жилось им несладко.
Все же – что сеяли, то выростало.
Холст для одежды прапрабабка ткала.
Лапти родным плел прапрадед из лыка.
Нам и теперь то не кажется дико.
Иван, старший брат Алексея Сергеевича, в последние
годы своей жизни занимался составлением родословной. По его рукописному
архиву выходит, что историю хутора Гордеевка можно документально проследить
с 1820 годов, когда Сысой Назарьевич (Назаров) «купил у польских помещиков
братьев Клочковских 10 десятин земли. Потом этот земельный участок перешел
к внуку Назарова, тоже наставнику Якову Семеновичу Маслову. Маслов был
женат на своей рано осиротевшей дальней родственнице и воспитаннице Прасковье
Карповне, а ее родная сестра Акулина Карповна вышла замуж за Николая Петровича
Горбунова, дед которого был купцом в Москве. Детей Масловы не имели и завещали
владение Гордеевкой (фиктивно оформив купчую) Горбуновым.
Наш прадед Николай Петрович Горбунов служил мастером
на Николаевской железной дороге, соединявшей Москву с Петербургом. Правительство
выплатило ему пенсию сразу за десять лет, и он прикупил еще 20 десятин
земли у тех же владельцев для расширения Гордеевки, а также фольварк Остров
с лесом и озером, который передал сыну Агафону. Гордеевка перешла по наследству
к дочери Горбуновых Фотинии Николаевне. Та вышла замуж за Ксенофонта Дмитриевича
Фролова. Родовая усадьба этой семьи была под Даугавпилсом и называлась
Волковщизна (она сгорела в 30-х годах прошлого века), а сам Ксенофонт владел
крупнейшей в Латгалии мельницей Акменица (Каменец). Из-за дурного характера
мужа моя бабушка вскоре разошлась с ним, имея на руках малолетнего сына
Сергея (в последствии нашего отца)». Вторично она вышла замуж за Исая Афанасьевича
Соловьева, который, усыновив ребенка, дал ему свою фамилию.
Замечательную особенность «стихотворства» братьев
Соловьевых (на «стихотворстве» постоянно настаивает Алексей Сергеевич):
исключительное внимание к тому, что принято называть этнографией. Их стихи
– как документы, они дают богатейшие сведения о материальной культуре староверов
в Латгалии начала прошлого века, которая, кстати, не мыслима вне культуры
духовной. Опять стихи Ивана Сергеевича:
Я помню облик тесноватой хаты,
Где красовались долго на стене
Цветные пролетарские плакаты
С призывами к какой-то новизне.
Большой семьей,- родители и дети
Работали не покладая рук.
На семена зерна хватало в клети.
Была соха и был железный плуг.
…Я помню сам, как ночью молотили
Цепами-колотушками зерно.
Ручные жернова и мы крутили,
Как будто бы не так уж и давно.
Чтоб намолоть муки, дед отправлялся
На мельницу всего лишь раз в году.
Он мужиком зажиточным считался,
Служа всю жизнь крестьянскому труду.
Выросло поколение, не знающее уже не только ручные
жернова (стершиеся, помню, часто их клали перед крыльцом у порога дома),
но ветряные и водяные мельницы. И им не объяснить, что появляется в душе,
когда читаешь об этом во внешне незамысловатых стихах. А если это чувство
безвозвратно утраченного домашнего уюта, который был весь построен на нескончаемых
трудах, держится , и стойко держится, то мы по-видимому все-таки имеем
дело с настоящей, хорошей литературой. В современном мире, где виртуальность
и реальность взаимозаменяемы, так иногда необходимо слово, с очевидностью
свидетельствующее, что мы еще способны крепко стоять на земле.
А что касается «стихотворства», то это очень по-крестьянски,
это понятно. Сам А. Т. Твардовский до конца жизни испытывал ужасающую неловкость,
когда в задушевной беседе незнакомые люди спрашивали: «А где служишь?».
Стихи Алексея Сергеевича, по воли судеб, как он говорит, ставшего
членом Союза советских писателей и в последние годы вышедшего из всех Союзов,-
акварельны. В них легкая, теряющаяся линия, просвечивающиеся цветовые пятна.
В них много импрессионизма, который сродственен прозе Бориса Зайцева (сам
Алексей Соловьев пишет о большом впечатлении, которое произвело на
него в отроческие годы творчество Ивана Бунина). Много подтекста, который
моделирует в частной бытовой ситуации мировые пространства.
Cтихи его братьев - более графичны. В них больше
быта, зримых, осязаемых вещей. Их прочитываешь, словно рассматриваешь старые,
уже желтеющие фотографии. В контексте заявленной темы конференции они даже
предпочтительнее.
Но все-таки именно Алексею Соловьеву (опять же,по воле судеб)
пришлось взяться за «Семейную книгу», в которой все сильнее звучит: «Я
помню…»: «А всего лет шестьдесят с небольшим над округой звучал колокольный
звон, сзывая прихожан к молебствию, тянулись к моленной вереницы богомольцев.
Бодро топали по проселку, встряхивая гривами, поводя тугими крупами,
разномастные лошадки, запряженные как теперь – зимой – в сани или дровни,
а летом – в неброские телеги, тромоздкие тарантасы или щеголеватые линейки
(так называли у нас пролетки для всяких праздничных и официозных поездок).
Близ домов звучали голоса, чаще всего молодые: в староверских семьях, как
правило было много детей – до десятка и больше».
Но литературный и житейский опыт поэта и «стихотворца»
позволяет Алексею Сергеевичу синтезировать духовную сущность хутора в образах,
способных по мере возможности если не оживлять, то хотя бы запечатлевать
память:
Детство в памяти не вянет…
Дуб и ясень над прудом.
Деревенский деревянный
Пятистенный старый дом –
Под соломенною крышей,
С покосившимся крыльцом,
Братья, сестры, мать с отцом…
В будке пес лохматый, рыжий,
Двор пропах навозной жижей,
А округа – чабрецом.
Близ крыльца сирень густая.
Клохчут куры под кустами,
К воробьям крадется кот,
Бродят гуси у ворот…
Это из поэмы «Хутор», о которой сказано: «…пишу
фактически всю жизнь, но так, наверное, не допишу».
Дом Соловьевых был многодетным, трудолюбивым и потому
«с достатком». Белый хлеб на столе – совсем не редкость. Но не это обращает
на себя внимание. В доме совершенно естественно водилась книга: «…мы, когда
случались «лишние», сверхрассчитанные доходы, по взможности тратили их
на книги». Не воспринимается экзотикой и характер детских игр: «…начитавшись
сочинений Фенимора Купера, играли в индейцев, используя для этого в изобилии
растущий по берегам гордеевских прудов и «сажелок» аир (соревновались в
меткости попадания «во врагов» ножичков или самодельным томагавком)». И
каждая статья настенного календаря прочитывалась вслух отцом, а также стихи,
которые в них печатались.
У других крепких хозяев, как, у братьев Васильевых – Ивана и Андрея – иные увлечения: «Единственные в селе, они обзавелись когда-то монструальным гаммофоном, увенчанным огромной изогнутой воронкой с широким раструбом, и слушали по вечерам (иногда в присутствии соседей) песни Лещенко, Вертинского и других тогдашних бардов. А в тридцатые годы они же приобрели радиоприемник…»
Одно из ранних впечатлений Алексея Сергеевича – иллюстрации и репродукции в журнале «Нива», который тоже водился в доме. Например, репродукции с картин Нестерова о заволжских староверах: «Были там девушки в платках, повязанных до бровей, скромницы-укромницы». Эти репродукции кое-что позволяли сравнивать, сопоставлять: «Наши, латгальские, вели себя побойчее, раскованней.
Неотъемлемой частью жизни староверской деревни были
традиционные ярмарки – кирмаши в Дагде, Краславе, Боровке, Мариамполе,
откуда родители детям привозили «губные гармошки, свистульки, леденцы на
палочке, дешевые конфеты». Чем еще можно было порадовать крестьянских ребятишек,
трудовой стаж которых начинался с шести лет. Сначала пасти гусей, потом
овец, потом, как говорится, и прочую крупнорогатую живность. Как вспоминает
Алексей Сергеевич: «В школе обычно появлялся с большим опозданием – не
первого сентября, а месяцем или полтора позже, потом, наверстывая пройденное,
даже бывал «первым учеником».
О трудовых детских буднях можно прочесть в стихах
Якова:
Я босоног, белоголов,
Гоню за луг за дальней рощей
Шкодливых телок и коров,
Овец и трех подсвинков тощих.Подпасок-брат, а я старшой,
И вместе нам пятнадцать с гаком.
А летний день такой большой…
И сколько каждый за день плакал!
А вот и характерная деталь быта тех времен –
свадьба увозом: «С одной такой ярмарки мелкий арендатор Сергеев увез к
себе домой (по взаимному сговору) мою юную сестру Ирину (потом не
один день шли «дипломатические» переговоры, закончившиеся, естественно,
свадьбой)».
Каков урок глухих углов староверческой деревни Латгалии? Из глубины 17 – 18 вв. возникших, переживших пору своего цветения и к концу 20-го практически распавшихся. О чем говорит судьба Ирины Сергеевны, вышедшей замуж «увозом» за арендатора Сергея Сергеева? – «Сестра не прогадала: это был золотой души человек. В войну – артиллерист, контуженный при взятии Кенигсберга. Под конец жизни тяжело болевший (рак), но до самого конца не покладавший рук. Овдовев, Ирина переехала жить в Ригу, к дочери Зинаиде. Теперь, когда умер муж племянницы – добряк-латыш Ян (тоже рак!), маются вдвоем, обе больные. Добротные их постройки в соседней с Сотниковом деревне Дерванах (тоже теперь не существующей) «добрые» соседи разграбили и сожгли. Сын Ирины и Сергея Галактионовича Борис, - инженер-строитель, впоследствии закончивший две военные Академии, работал референтом в Министерстве обороны СССР (затем – России). Ныне фирмач – предприниматель. Женат на латышке из соседней с нами деревни. Живут в Москве, откуда вышли все наши далекие предки».
Русская староверческая деревня, появившаяся лет 300 назад в Латгалии, как семя, залетевшее издалека, вросла в эту землю, дав в конце концов причудливый гибрид, стойкий как к погодным, так и к историческим катаклизмам. Когда человек отходит в мир иной, у староверов не принято плакать. «Там дом, мы здесь в гостях». Судя по всему, мы свидетели того, как отходит и русская деревня. Отойдет, придут новые хозяева. Земля не может долго ждать.
Конечно, очень жаль. Конечно, тяжело. Но таков уж
закон природы: раз пришедшее в мир, этот мир и должно покинуть. Поэтому
в стихах А.С. Соловьева нет ни истерики, ни пустых обличений в адрес той
или иной власти. Есть очень понятное и сердечное участие в обряде отпевания
родной деревни. В 4-м номере «Провинциального альманаха» из своих архивов
А. С. извлек стихотворение «Возвращение»:
Где была деревня,
Кучатся деревья,
Накрывая тенью
Глушь и запустенье.
Да стеной кустарник,
Путаная поросль,
Да трава по пояс,
Жесткая густая.
Заросли бурьяном
Лебедой, крапивой
Сгнившие стропила,
Погребные ямы.
Печь в траве краснеет
Грудою кирпичной,
Позабыв о снеди,
Сельской доброй пищи.
Да фундамент-череп
Щерит зубы-камни,
Машет клен вечерний
Черными руками…
Что к этому можно добавить? Что дольше селений
спокойной, т.е. мирной, трудовой жизнью, живут кладбища. Алексей Сергеевич
эпически спокойно сообщает: «Я не живу в родном доме уже более полувека.
Побывал же в последний раз по весьма скорбному поводу. В канун нынешнего
года мы схоронили сестру Валентину – младшую из трех моих сестер, хранительницу
дома отчего». И дальше размеренно, с пониманием необратимости закона: «кладбище
находится на холмике между нашим опустевшим хутором и селом, под сенью
старых деревьев, затрудняющих обзор. Выйдя с него, я прошел с десяток шагов,
чтобы взглянуть на округу. С тяжелым, грустным чувством оглядывал я останки
исчезнувшего поселения. К сегодняшнему дню от него не осталось почти ничего.
Лишь кое-где невысокие груды порушенных фундаментов да группки жидких деревцев
и кустарников (что потолще – повырубили). Только у самого края горизонта
виднеется одинокое, вросшее в землю строение: доживают ли в нем век какие-либо
старики или уже пустует?»
Комментировать это нет нужды, потому что свидетельские показания не комментируют. Может быть, кто-то в будущем позволит себе анализ художественных достоинств текста. Хотя для русской литературы высшим мерилом этих достоинств всегда была правда и только правда.
Доклад был прочитан 15 мая 2004 года на конференции:
«Сохранение и развитие культурного наследия и этнической идентичности староверов
в деревне Слутишки». Текст печатается по сборнику NAUJENES PAGASTS – IV.
Русское старообрядчество переживает в настоящее
время новый сложный, противоречивый и весьма ответственный период своего
исторического развития. Об этом, в частности, свидетельствуют мемориальные
дни, посвященные 100-летию со дня рождения И.Н.Заволоко, подготовленные
и прекрасно организованные Рижской Гребенщиковской старообрядческой общиной,
в которых принимали участие как представители старообрядчества, так и ученые-специалисты.
Это тем более примечательно и существенно, что сам И.Н.Заволоко был глубоко
верующим старообрядцем и известным ученым-археологом, знания и активность
которого позволили ему сделать несколько важнейших археографических открытий
XX века. Гребенщиковская община может гордиться тем, как здесь сохраняется
память Ивана Никифоровича. Наряду с прекрасно организованной книжницей,
сокровища которой доступны и для членов общины, и для исследователей, участники
конференции могли познакомиться с мемориальным музеем Заволоко и с архивом
документов по истории самой общины. Все это стало возможным только в последние
годы, на новом этапе нашей истории, но, к глубокому сожалению, остается
пока, насколько мне известно, для русских старообрядческих общин уникальным.
Сегодня об И.Н.Заволоко с полным правом говорят специалисты разного профиля: историки, археографы, фольклористы и музыковеды. С большим удовольствием участники мемориальных дней познакомились с творчеством коллектива-наследника созданного Заволоко кружка духовного пения, в состав которого входят несколько его членов. Многие труды Ивана Никифоровича в последние годы были переизданы, некоторые его книги, документы, письма и поныне используются в литургической, полемической, духовной жизни общины. С годами не утрачено, а заново осмысляется и влияние Заволоко как личности — умного, обаятельного и удивительно щедрого человека, готового поделиться не только своими знаниями, наблюдениями, но и своим душевным теплом.
Я познакомилась с И.Н.Заволоко в самом начале наших полевых иследований, в 1968 г., и эта встреча оказала, быть может, решающее влияние на теоретическое осмысление и практическое воплощение в жизнь идеи о принципиальной важности изучения культуры современного старообрядчества как системы.
Для всех старообрядческих согласий с первых дней их существования характерно собирание и тщательное, почти как святыни, хранение древних рукописных и старопечатных «дониконовских» книг. Купцы-старообрядцы в XIХ веке прославились в качестве собирателей не только книг, но и других российских древностей. Однако у Заволоко я впервые столкнулась не только с собиранием древностей, а прежде всего с фиксацией. Знающий, умелый, удачливый археограф, прославивший свое имя находками «Слова погибели русской земли». Псалтыри Максима Грека, автографов выговских старцев и многого другого, но прежде всего «находкой века» — так называемым «Пустозерским сборником» с автографами протопопа Аввакума и Епифания (издан ИРЛИ в 1975 г. в Ленинграде под названием «Пустозерский сборник» с автографы сочинений Аввакума и Епифания»), Заволоко считал также своим первостепенным долгом записывать и хранить устную словесность старообрядцев обследуемых им регионов. Это представляется нам одним из важнейших принципов любого археографического исследования, ибо традиционная русская культура, как и любая христианская традиция, основывается на книжном знании. Именно книга, прежде всего Писание и Предание, является носителем непререкаемого авторитета, фактически единственным источником убедительной для всех аргументации, неисчерпаемым запасом глубочайших мыслей и ярких образов. Поэтому, вероятно, и в настоящее время главным в изучении традиционной культуры старообрядческих общин как носителей и хранителей древней системы ценностей остается изучение их книг и книжности.
На русской земле в системе традиционной русской культуры слово писанное и слово устное существовали и развивались в неразрывном единстве. Традиционная русская словесность была единой, существовал всегда в двух взаимопроникающих и взаимодополняющих формах - письменной и устной. В этой единой системе особое место занимаю литургическое крюковое пение и духовный стих, которые, по крайней мер для старообрядчества XX века, одновременно представлены и в письменной, и в устной словесности. Литургическое крюковое пение в течение веков прочно опиралось на крюковую богослужебную книгу, а в XX века во многих регионах, заселенных старообрядцами, не приемлющим священства, уже тремя или четырьмя поколениями верующих исполняется без знания крюка, «по напевке».
Иван Никифорович был блестящим знатоком крюкового пения, им были сделаны одни из самых ранних записей старообрядческого богослужения, собраны десятки крюковых книг. Но совершенно особое место его жизни и деятельности занимало именно искусство духовного стиха, которое является и было «одним из самых удивительных цветов на древе русской народной культуры». Духовный стих издревле являлся прекрасным эстетическим осмыслением наиболее важных моментов истории Церкви и жизни христианина. В нем почти идеально сочетается поэзия слова и красота народной песенной культуры. Бесконечное разнообразие духовных стихов как нельзя лучше передает и боль народной души, и радость надежды и возрождения. Духовный стих вполне равноправно является частью как письменной, так и устной словесности, зависит как от мелодий клироса, так и хоровода. И.Н.Заволоко со знанием и любовью собирал рукописные стиховники, записывал на магнитофон везде, где он бывал живое исполнение духовных стихов и активно стремился вернуть это традиционное культурное богатство той среде, которая его создавала и хранила. Заволоко создал удивительный коллектив, каждый член которого всю свою дальнейшую жизнь не только любил и почитал древние народные традиции, но и самого Ивана Никифоровича как удивительного человека и учителя.
Старообрядчество является уникальным хранителем и многих иных традиций устного народного слова, представленного многими фольклорными жанрами. Для целого ряда старообрядческих согласий устная словесность стала основной и даже единственной формой исторической народной памяти. Именно в кругах старообрядцев нередко сохраняются древнейшие памятники музыкальной культуры народа. Полевые работы Московского университета позволили многократно зафиксировать старообрядческих общинах различных регионов в живом исполнении эпический духовный стих о Борисе и Глебе. В других случаях именно старообрядческая среда сохраняет целые жанры даже светского фольклора в особой полноте и нетронутости. Так, экспедицией МГУ в 70-х годах XX века у старообрядцев Верхокамья было записано 76 (!) номеров пермской свадьбы с многочисленными вариантами и объяснениями обряда. Поэтому Заволко никогда не ограничивался записью только литургических и духовных песнопений, разыскивая в районах своего пребывания талантливых и грамотных исполнителей традиционного устного народного репертуара.
Таким образом, основной принцип комплексных исследований русской традиционной культуры старообрядческих общин был осмыслен и много лет осуществлялся во время поездок как самого Заволоко, так и его учеников. В дальнейшем методика полевых археографических исследований в этом направлении была значительно расширена, вобрав в себя не только поэтические и музыкальные жанры устной словесности, но и фактически все прозаические тексты, созданные или бытующие в старообрядческих регионах. Именно эти работы уже на материале XX века засвидельствовали, что взаимоотношения и неразрывность устной и письменной традиций в старообрядческой традиционной культуре не только сохраняются, но и распространяются на совершенно иного типа памятники. Вот, например, как выглядит история раскола единой старообрядческой поморской общины Верхокамья в исторической памяти местного населения. Поводом для раскола послужили события, происшедшие в 1866 г., которые неоднократно разбирались на соборах местных старообрядческих общин. Более двадцати лет шла устная полемика между основными деятелями раскола и стоящими за ними общинами-соборами.
В 1888 г. результатом собора, окончательно утвердившего возникновение двух новых старообрядческих согласий — деминцев и максимовцев — стали официальные документы, которые местная традиция называет «подлинниками о разделе». В этих сохранившихся до наших дней текстах хорошо прослеживается предшествовавший их созданию период устной полемки. Однако в чрезвычайно тяжелые для старообрядчества 20—30-е годы нынешнего века в регионе Верхокамья, как и в других регионах России, последовательно истреблялись и «церковные книги», и люди, их хранившие. Ко времени нового расцвета старообрядчества в послевоенные «подлиннников о разделе» почти не осталось. На первый план в осмыслении собственной истории выступила устная традиция, которая вероятно в 50—60-е годы была записана заново. Возник новый письменный памятник, трактующий историю раскола местной поморской общины суммарно и в сравнении с текстами XIX в. неточно.
Таким образом, в настоящее время наблюдается не только неразрывность устной и письменной традиционной словесности, но и «перетекание» исторической памяти народа из одной формы словесности другую. Необходимо также напомнить, что письменная история старообрядческого согласия или общины существует не столь уж часто. Так, исторические песни казаков-некрасовцев, которые 220 лет жили в Турции вернулись в Россию в 1961 году, полностью передаются из поколения поколение только в устной форме, как исторические песни об Игнате Некрасове и его казачьем войске или рассказ о заветах атамана, которые легли в основу организации жизненного уклада некрасовских старообрядческих общин.
Большой интерес для исследователей устной народной традиции представляют уникальные произведения не только в качестве памятников исторической мысли народа. Важно фиксировать и записывать как редко, так и часто исполняемые тексты, поскольку лишь таким образом можно понять источник и причины их широкой популярности. Не менее важно записать наиболее ярких и талантливых исполнителей традиционной словесности, людей, создающих в рамках традиционной культуры новые тексты. Так, в нескольких регионах России был записан стих, который назывался «Стих о XX веке», содержавший рассказ о новых мучениках за веру, подвергшихся гонениям в 20—30-е годы. У староверов, селившихся по реке Колве, удалось записать духовный стих о новомучениках даже с указанием имен местных старообрядцев, погибших в сталинских лагерях. Такие записи, как правило, становятся единственным документальным свидетельством о старообрядцах — хранителях устной памяти народа. Поэтому мне так дороги и воспоминания о разговорах с И.Н.Заволоко, и слова, сказанные в Новозыбковской старообрядческой церкви епископом Иоасафом, который в церковной проповеди с грустью заметил, сколь много значили бы для старообрядцев его времени записи исполнения духовных стихов и богослужебных песнопений людей, живших десятки лет назад. Очевидно, что при фиксации различных текстов, сохранившихся от давнего времени, но и поныне исполняемых в разное время года и при разных житейских обстоятельствах, важно фиксировать, какую роль вводит народное сознание тому или иному тексту. Так, почти во всех регионах России, заселенных старообрядцами, духовные стихи исполняются во время поста вместо всех других песен при застолье или какой-либо другой встрече. Апокрифический текст «Сон Богородицы» хранится и используется как молитва, оберегающая от пожара, лихого человека и многих других опасностей, угрожающих дому.
С первых лет изучения культуры русского старообрядчества
стала очевидной перспективность исследований живого говора носителей традиции,
их литургического произношения, особенностей церковно- славянского чтения.
Лингвистические работы в составе комплексных исследовании позволяют, с
одной стороны, убедительно локализовать местную традицию и местные школы
письма, (т.е. определить место и время написания текста), а с другой —
проследить взаимодействие и взаимовлияние устной и письменной речи в традиционной
сфере деятельности. Участие лингвиста в полевой работе исследователей,
изучение им памятников письменной и устной словесности издревле заселенного
старообрядцами региона позволяет ответить на целый ряд вопросов, которые
можно поставить только на лингвистическом материале непрерывной языковой
церковной традиции. Однако главное, как полагал и И.Н. Заволоко и считают
современные археографы, ради чего необходимо тщательно и последовательно
фиксировать все исполнения древних текстов устной словесности, — это, конечно,
выявление характерных черт и особенностей местной народной культуры. Ведь
понятие общей древнерусской
современной русской культуры является чисто собирательным. На самом
деле существует культура, характерная только для северных, новгородско-псковских,
калужских, курских или смоленских земель, весьма различная со всех точек
зрения — и состава, и мелодий, и диалектных особенностей языка, и популярности
тех или других произведений.
В этом многообразии — и доказательство творческих возможностей народа, и сила, и очарование той культуры, которую мы называем традиционно русской. Эти черты характеризуют не только традиционную устную словесность, но являются фактически основополагающими для всех основных аспектов народной культуры, ибо если основой традиционной культуры русского старообрядчества и является древняя словесность, то она далеко не исчерпывается ею.
Русская культура, основывающаяся на персонализме христианского учения, есть прежде всего культура личности, значение которой не только сохранено, но многократно усилено благодаря эсхатологизму старообрядчества, убежденного в том, что только оно сохранило истинную веру и выступит предстателем за все человечество на Страшном Суде. ПОЭТОМУ от каждого человека в самом глубоко страшном и вечном смысле зависят судьбы мира, и поведение человека в мире — дело величайшей ответственности. Эту роль личности не нивелирует, а поддерживает и контролирует конфессиональная община — важнейший элемент старообрядческой жизни, заменивший столь существенную в национальной истории России общину территориальную.
История общин и личностей, их составляющих, —актуальнейшая тема для понимания судеб всего старообрядческого движения. Именно конкретные истории общинной жизни, изученные и понятые как отражение характера движения, позволили бы в настоящее время обобщить драгоценный опыт не просто исторического выживания в невероятных условиях преследований и запретов, но и опыт духовной верности, силы и веры.
К сожалению, именно этими важнейшими сведениями о духовной и материальной истории общин мы почти не располагаем. И хотя причины этого очевидны, утрат от такой очевидности не становится меньше. Поэтому одной из важнейших задач и самого старообрядческого движения, и науки, его изучающей, становится восстановление истории всех без исключения старообрядческих общин (хотя бы XX века). И это не только весьма существенная, но и очень срочная работа, ибо уходят последние свидетели, пережившие трагические события войн и революции. Однако необходимо помнить, что проблемы и личности, и общины всегда теснейшим образом связаны и во многом объясняются историей старообрядческой семьи и рода, особенно для территорий за пределами России. Эта тема применительно к старообрядчеству исследуется менее всего, как это ни парадоксально. Материалы по генеалогии даже наиболее известных старообрядческих родов никем не собираются и фактически утрачены. Аресты и преследования нередко приводили к утрате не только семейных архивов, но и самого стремления знать о предках как можно больше, тогда как это принципиально важно для старообрядческой семьи.
Это прекрасно понимал И.Н.Заволоко, в архиве которого хранятся документы самого разного характера. Во время проведения комплексных экспедиций Московского университета, работавших в старообрядческих регионах, с первых лет по возможности фиксировалась известная потомкам история семье и выяснялось, что люди реально знают, как правило, о жизни тех своих предков, с кем были лично знакомы уже в зрелом возрасте, и что почти ни в одном доме не хранят документы, письма, грамоты предков. Очень редко в семьях ведутся синодики: каждое поколение если и заводит семейный синодик, то всегда заново. Очевидно, что радикально такую ситуацию может изменить лишь сама община, используя при этом и старообрядческие издания. Представления о личностной ценности отдельного человека, семьи, рода и общины как созидателей этой личности и среды ее функционирования, столь характерные для старообрядчества, необоходимо сегодня воспитывать фактически заново, буквально «с нуля».
Те, кто хоть однажды бывал в доме И.Н.Заволоко, несомненно не могли не заметить, как высоко он ценил и любил все, связанное с эстетикой традиционной народной жизни, ибо жизнь духа и жизнь тела в человеке так же нераздельны, как духовная и материальная жизнь народа. Народное искусство — лучшее и прямое воплощение прежде всего духовных традидиций народа, поэтому столь важно и для науки, для истории общины знать и понимать материальную культуру своих предков и предшественников. Заволоко стремился собирать и фиксировать все художественные особенности материальной жизни старообрядцев в тех регионах, где он собирал древние книги и записывал памятники устной народной словесности. Тому же он учил и своих кружковцев. Он собирал иконы, вышивки, резьбу, фотографировал архитектуру и интерьер изб, срисовывал орнаменты и покрой традиционной одежды. Ведь подобно тому как в языке народа диалектные особенности позволяют определить место его происхождения — пермяк он, новгородец или курянин, так и по покрою одежды, украшениям, форме и орнаменту мочника или донца прялки можно определить регион происхождения той или иной семьи. Для староообрядчества, вынужденного и в весьма отдаленном и в недавнем прошлом постоянно бежать от преследований, именно выявление этнографических реалий подчас служит единственным источником установления родины предков. Так, старообрядцы, ныне проживающие в штате Орегон США, а также на Аляске, попали туда через Бразилию, Китай, Австралию, Гонконг, Маньчжурию из Приморских земель, куда, в свою очередь, переселились в начале XX в. из самых разных регионов России. Однако в Орегоне ни одна семья не знает свою историю до переселения в Приморье. К счастью, ее еще могут «вычислить» ученые.
Но значение своеобразия материальной культуры простирается еще далее, ибо, как уже говорилось, богатство и разнообразие народных художественных традиций — непременный залог богатства и жизненности русской культуры как таковой. К сожалению, это подчас недооценивается, и многие общины претендуют на уникальную «истинность» таких чисто местных региональных обычаев, как форма завязывания (закалывания) платка или покрой конфессионального сарафана. Показателен случай, имевший место на просмотре фильма о казаках-некрасовцах, где присутвствовали московские старообрядцы. Некрасовцы сохранили древний, чрезвычайно красивый народный женский наряд, который, конечно, за 200 лет пребывания в Турции подвергся местному влиянию. Представители московской общины были возмущены и тут же продемонстрировали свой конфессиональный костюм (который, кстати, в какой-то степени стал обязателен относительно недавно и лишь для клирошан), заявив, что только он (и никакой иной!) не может служить костюмом конфессиональным. Хотя то, что ими предлагалось, было всего лишь усредненной фантазией, как костюмы, сшитые для выступлений местных фольклорных коллективов. К сожалению, почти нет общин (кроме все тех же некрасовцев, верхокамских и нижегородских поморцев), которые сохранили бы действительно древний и традиционный конфессиональный костюм.
Не менее важно знание не только своеобразия древних вышивок, росписи полатей или конструкции избы, но и местных особенностей врачевания, опирающихся именно на местную флору и фауну, народных повседневных костюмов, как правило, идеально соответствующих климату, хозяйственной деятельности, семейным обычаям и традициям региона. При всех прочих условиях эти древние обычаи и обряды лучше всего сохранились именно у старообрядцев, в основе мировоззрения которых, в зависимости от согласия, в той или иной степени всегда лежит традиционализм.
Для И.Н.Заволоко, так же как и для современной науки, несомненную ценность и интерес представляли все проявления местных народных традиций, поэтому его дом был не только книгохранилищем, но скорее даже музеем русской народной культуры, прежде всего старообрядческих общин Латвии. Именно в русле аналогичных работ Заволоко на базе исследования традиционной культуры русских старообрядческих общин возникла и сложилась как самостоятельное научное направление полевая археография, которая ранее занималась «собиранием и изучением кириллической книжности в среде ее традиционного бытования», а став комплексной работой, приступила к изучению не только книг и книжной культуры, но и традиционной народной культуры как системы.
Именно в этом неповторимая ценность и интерес изучения
традиционой народной культуры, сохраненной и заново воспроизводимой поколениями
русских старообрядцев. Живые старообрядческие традиции веры и жизни. хозяйства
и быта, ремесла и воспитания как недостижимая «машина времени» позволяют
нам заглянуть в прошлое. И если подробная фиксация культурных особенностей
разных старообрядческих регионов позволяет понять неистощимое богатство
народа, то понимание внутренних зависимостей и связей всех элементов традиции
раскрывает закономерности ее возникновения, воспроизведения и угасания.
В настоящее время, когда все слои русского общества занимаются поиском
подлинных черт русской народной культуры и русского национального характера,
возможность увидеть сквозь призму старообрядческих традиций наше прошлое
особенно важна. Но наиболее актуальны эти задачи и эти возможности для
русского населения, живущего за рубежом, ибо, с одной стороны, иноязычное
и иноконфессиональное окружение в большинстве случаев является причиной
упрочения и длительной сохранности национальных особенностей, но, с другой
стороны, замены и изменения в этом случае происходят естественно,
незаметно и, как правило, неощутимо. В системе современных коммуникаций,
когда процессы интеграции бесконечной ускорены, важно не опоздать, а следуя
по стопам И.Н.Заволоко и
современной полевой археографии, собрать или зафиксировать для
детей и внуков сегодняшних старообрядцев духовные стихи, рассказы, вышивки,
орнаменты, рецепты и все иное, что накрепко связывает жизнь их предков
с русской культурой.
Ирина Васильевна Поздеева.
Сборник «Памяти И. Н. Заволоко», Рига, РГСО, 1999 год.